Правильные Отношения

О том, как любим МЫ, и о том как любят НАС!

Почему российские мужчины женятся на малолетках Драма равноправных отношений 16 мужских «мне сложно» Привычные убеждения, которые нам вредят
Новости
Реклама
Новости партнеров
Подпишись
Правильные Отношения
Подписаться письмом

СЧАСТЬЕ — побочный эффект обычной жизни

В детстве со мной много и самозабвенно играли, в основном, папа. Настолько, что мои дворовые друзья звонили в дверь и спрашивали у изумленной мамы: "Здравствуйте, а Витя выйдет?"

Среди прочего, папа со мной часто шутил. Однажды он убедил меня, что я управляю трамваем, двигая ручку водительской кабинки во втором вагоне. Изучил все технические остановки и подстроил все так, что я "останавливала" или "разгоняла" трамвай. А потом я "сломала" ручку и трамвай понёсся с горы на страшной скорости, а папа в панике говорил "что ты наделала?! Впереди поворот! Мы сойдём с рельс, что! что теперь делать?!"

Я действительно чуть не поломала ту ручку, пытаясь исправить положение дел, и когда все хорошо закончилось ("пронесло! мы все были на волоске!"), я ещё долго считала водительниц трамваев рисковыми и героическими тетками, типа пожарников или космонавтов. Папа не палился неделю, но потом, видя, что я сторонюсь всех ручек в трамвае, все-таки раскололся. Меня больше всего впечатлило, что он вот это вот готовился! Запоминал все нюансы пути, чтобы потом такое срежиссировать.

А однажды мы пошли кататься на санках. У нас рядом с домом протекала Красная река (реально красная, от заводских отходов), а за ней были городская больница и морг. И вот там были самые козырные горки. Мы пришли, а народу видимо-невидимо, на всех проторенных горках очереди. Папа говорит: давай отойдем, исследуем новую горку. Я первый проеду на санках, и если там нет никаких ужасных трамплинов, то ты - следом.

Ну хорошо. Папа съехал - аж не видно его. Возвращается, шапка набекрень, запыхался весь, говорит - отличная горка!
- А трамплинов нет?
- Нет. Отличная, ровная горка.

Я должна была насторожиться, обнаружив, что санки проломлены, но нет. Поехала, такая расслабленная. И когда я после третьего трамплина собралась, было поздно, потому что я врезалась в дерево и меня засыпало снегом с веток. Папа подошел, разгреб, вытащил.

Я, конечно, рот открыла реветь, а он меня всерьез не воспринимает. Говорит, давай же скорей кататься - видала, какая отличная горка?! Сколько трамплинов?! Прямо везение! И потом мы еще до ночи объезжали эту горку вдвоем на санках - сидя, лежа, на спине, на животе - пока не доломали их в хлам.

Все детство у меня не было аппетита. Когда папа приходил с работы, из кухни выбегала замучанная пыткой кормления мама и вручала ему с порога ложку: "На! Я больше не могу этого выносить!! Иди ты корми ее!"

- Да пусть не ест, - говорил папа.
- Она же умрет! Она вообще. Ничего. Не ест. Сутками. Как она живёт?!
- Ну умрет-не умрет, посмотрим.
- Посмотрим?! С тобой разведусь!... Врачи.... Диагноз... Ты хоть знаешь?! - из коридора доносились какие-то невнятные обрывки. - ... Малокровие!... Клапан сердца... Умрет!.. Иди корми!

И папа шёл. Он рассказывал мне сказки, пел песни, даже научился играть на гитаре, и когда я неосторожно открывала рот, засовывал туда ложку с кашей. Какое-то время смотрел, как каша вытекает у меня изо рта, потому что я так и продолжала сидеть с открытым ртом, не глотая, а потом молча брал мою тарелку и все съедал.

Мама была спокойна, что ребёнок поел. Она, конечно, подозревала... Но предпочитала верить, что "съела хоть что-то", а за папой закрепился титул "единственного человека, который может ее накормить".

В связи с малокровием мне покупали красную икру и давали с собой в бутербродах в школу. При том, что жили родители бедно. Мама однажды расплакалась, что у неё на стиральной доске расползлась папина рубашка. А на следующий день папа пошёл на работу прекрасный, как принц - во второй и последней рубашке. Свадебной.

К моменту бутербродов с дефицитной икрой жили уже получше, но в целом "как все советские люди". Я же их не ела и часто забывала выбросить по дороге домой. Вспоминала уже в подъезде и по такому случаю засовывала за батарею на втором этаже, рядом с почтовыми ящиками. Бутерброды сгнили и были обнаружены мамой.

Конечно, сейчас я могу себе представить ее состояние, но тогда я просто сидела на кухне и ждала, пока у всех пройдут хмурые лица. Меня никогда ни за что не ругали в семье, но я остро реагировала на общий упадок настроения. Бабушка, которая знавала настоящий голод и даже арбуз всегда ела с хлебом, конечно, сказала все, как есть. И припечатала: "Лучше б Витя съел, что ж выбрасывать-то!". На мысль о том, что он-таки предпочтительней мусорки, папа поднял брови и мы переглянулись. Он сидел в такой же позе, как я, и тоже ждал, когда у всех пройдёт траур.

Папу подозревали во всех моих болезнях. Когда я лежала попой кверху у бабушки на коленях и она искала наименее синячное место для укола, бабушка вкрадчиво пыталась добыть у меня признание:

- Светочка, скажи, папа давал тебе мороженое, когда вы ходили гулять? Я не буду ругать, но я же медсестра... Мне надо знать... Как же гнойная ангина? Давал мороженое? Давал?
- Нет.
- А два мороженых? - проницательно спрашивала мама. Но я не кололась. Хотя давал. Два.

Родители брали меня с собой в походы и поездки. Когда мне было лет 8, они с компанией ездили в Гурзуф, и я с ними. Жили в курятнике. Как на зло, все время лил дождь. Взрослые интеллигентно выпивали и резались в преферанс. Кто-то дал мне попробовать "на язычок" вишневую наливку и дня через два она закончилась. Ну, подумали, мало ли, кто-то выпил. Все восхищались, какой я спокойный и удобный ребёнок.

По вечерам папа ходил в единственный бар в Гурзуфе и брал меня с собой. Себе он покупал 50 грамм коньяка, а мне - горячий шоколад. Я не знала, что такое коньяк, но от объяснения, что это "спиртное", очень оживилась. Я же уже знала, что "спиртное" - это сладко и вкусно.

- Дай попробовать, - говорю.
- На. - отвечает папа.

Я отхлебнула большой глоток, примерно как я хлестала наливку из горла, и несколько мгновений думала, что умираю. Слезы из глаз, сопли из носа, душа из тела. Этот коньяк не выветрится из меня ещё лет десять - почти до конца университета меня невозможно было уговорить на "спиртное".

Когда я была подростком, ну может чуть старше Алеши сейчас, мы с папой вместе смотрели фильмы ужасов - тогда как раз первый раз показывали по телеку Фредди Крюгера. Мама нам обоим запрещала "это" смотреть, но засыпала рано. А мы смотрели.

Когда фильм закончился, папа пошёл спать, а я включила свет в коридоре, в своей комнате, в туалете, в ванной, на кухне, короче, везде, где только можно было, и пошла купаться. Выхожу из ванной - темно.

- Папа?

Тишина. Страшно до одури. Нужно как-то проделать путь до своей комнаты. Или хотя бы до выключателя. И тут на кухне, в темноте, падает вилка.

- Папа?! Это ты? Пожалуйста, скажи, что это ты?!

Я так умоляла, что он сознался. Ну успокоил, утешил, провел до комнаты, пожелал спокойной ночи, все дела.

Я запрыгнула в кровать и чуть не умерла от ужаса. Он подложил мне под простыню упаковку от цветов, которая страшно шуршит при любом прикосновении. Ну какой уж тут сон, пошли ржать на кухню и пить чай с хлебом, маслом и вареньем.

А однажды во время воскресной уборки он достал мамину старую шубу, залез в крошечный закуток между креслом и балконом, накрылся этой шубой и прикинулся ветошью. Не знаю, сколько он там сидел, но он знал, чего ждет - когда мама пойдет на балкон с тазиком белья. И она пошла.

Крику было - не вообразить. Идет себе человек на балкон белье развешивать под Мирей Матье, вдруг из угла с утробными звуками поднимается что-то черное, страшное, бесформенное... Потом - мать в кресле, бросает в него мокрые вещи из тазика и смеется сквозь слезы - "Сумасшедший! У меня чуть сердце не остановилось!" А бабушка выбежала из кухни с руками в штруделе: "Что? У кого сердце? Я бывшая медсестра!" И Мирей Матье разливается на всю залитую солнцем квартиру "je suis une femme amoreu-u-use"...

Я с первого класса не разрешала лезть в свои школьные дела и родители это уважали. Мой дневник и тетрадки никогда не смотрели, и их единственным способом узнать, как у меня дела, были "игры в учительницу". Я учила папу всему, что проходили в школе, и с упоением ставила ему колы по английскому.

В старших классах я ждала его с работы с домашкой по физике. Папа - физик по образованию, но заниматься со мной не мог. Все заканчивалось тем, что я бросалась учебниками, а он выходил из моей комнаты с возгласами "Ну как можно быть такой тупой!"

А когда я читала свою первую неадаптированную книжку на английском и швырялась словарями, потому что не понимала пять слов из шести в предложении, папа сидел у меня в комнате, наблюдал эту адскую истерику и говорил "Как ты будешь жить? Жить будешь как?". И добавлял, с интонацией: go to the window!

- Что? - остановилась я.
- Go to the window! Irresponsible! This is a table!- повторял папа с удивительно красивым произношением и пояснял, - это все, что я знаю на английском. Очень красиво. Гоу ту the ууууин-доууу!

Мне до сих пор смешно, как тогда.

В старших классах я много читала. Папа часто таскал у меня со стола книги и тоже их читал. Однажды спер у меня "Так говорил Заратустра", а потом ходил под дождем без куртки и без зонта, как сверхчеловек. А в другой раз... Тут нужна предыстория.

Я ездила домой со школы на автобусе, а рядом с остановкой была книжная раскладка, где я паслась в ожидании автобуса. Тогда был перестроечный бум книгоиздания - издавали все, что хотели и как хотели, и вот один раз смотрю - Vаркиз де Сад.

Я что-то слышала, но имела лишь смутное представление, что это "что-то такое..." И ладно бы там была Жюстина или Философия в будуаре. Но нет. Там было не что-нибудь, а "120 дней Содома". Я купила, а вечером поинтересовалась. Дочитала до какой-то страницы и, пораженная до глубины души (помним, я - советский подросток, к тому же "девочка из хорошей семьи") спрятала книгу с твердым намерением выбросить ее с утра пораньше.

И вот не знаю - шок стер все подробности - то ли мусоропровод оказался запаян и я оставила ее в закутке в подъезде, то ли я ее плохо заныкала, но следующее, что я помню, так это папу на кухне: сидит, пьет чай с булкой и вареньем и читает 120 дней содома. Я думала, умру от ужаса.

Папа был под большим впечатлением (во-первых, что кто-то выбросил такую книжку, а во-вторых, от самой книжки - помним, что он тоже был "простой советский человек" и не в курсах, как оно бывает...) и честно ее со мной обсудил. Мы подивились фантазии автора, загнались на тему "что если такое подробное пособие попадет в руки маньяка?", а потом расслабились и оборжали, как обычно.

Вообще, я всегда была уверена, что папа тащится от всего точно так же, как и я. И отчасти это было так - он играл в выбивного на равных, никогда не поддавался ни в какие настольные игры, не мог удержаться от соблазна, когда кто-то стоял спиной к нетронутому пышному сугробу... потому с ним и было так смешно и интересно.

Но лет в 14 у меня стали закрадываться подозрения, что все не так просто и безусильно. Мы с младшей сестрой спали в одной комнате, и точно так же, как некогда мне, папа читал сказки на ночь Оле. Я к тому времени успела их подзабыть, поэтому тоже слушала вполуха.

У Оли была любимая сказка "Про молодильные яблочки". В этой сказке у нее был любимый отрывок - про гигантскую птицу, которая выносит героя из пропасти. Лететь пришлось много дней, и у них закончилась провизия. Ох, не долечу, Иван, - говорит птица, - упаду с голоду. Иван отрезал мясо со своей ноги и скормил ей.

Она снова жалуется - мол, не долечу, пить умираю. Он напоил ее своей кровью. И так несколько раз, пока он с себя все не срезал и всю кровь ей не отдал. Прилетели. Иван - трупак, естественно. Тогда, сказано в сказке, "птица отрыгнула все назад", приложила к Ивану, куда следует, полила мертвой водой - все срослось. Полила живой - он глаза открыл.

На этом месте пятилетняя Олечка обычно говорила - "читай еще раз про птицу". И папа читал этот отрывок снова и снова, пока не засыпал сам. "Ты заснул! Читай про птицу! Как она его отрыгнула!" Я лежала и охреневала. С птицы, с зомбака Ивана, с папиной судьбы, который снова и снова просыпался, чтобы читать про птицу. 

И вот что я хочу сказать про педагогику. Нет ее. Есть люди, живые и разные. Они шутят, швыряются учебниками, пьют коньяк, едят кашу... Главной "педагогике" я научилась у папы. Она такая:

Смотреть на вещи легче.

Еще открытость и любопытство ко всему сущему. Вот как папа: Ницше - так Ницше. 120 дней Содома... ну что ж, значит, они.

Вот и вся педагогика. Сейчас много информации, возможностей тоже, а соцсети повернуты на публичном шейминге родителей за неправильное поведение. Постоянный родительский невроз на почве "правильной педагогики" часто делает людей агрессивными по отношению к другим, "заблуждающимся" родителям.

Я читала, что маму трехлетнего мальчика, который играл в шахматы с Карповым в телевизоре, "надо долго бить чем-то тяжелым, а потом ставить записи о детской психологии в изолированной комнате", пока не поймет, тварь, про педагогику. И это - не крайний случай, средней свирепости высказывание, но довольно типичное. Я не в укор - очевидно, людям неспокойно, а от волнения чего только не наговоришь.

Понятно одно - все хотят своим детям счастья. Стараются просчитать, какими действиями его можно гарантировать. Ревностно следят за другими людьми - а они как причиняют своим детям счастье? Чаще всего, те, другие, причиняют его неправильно.

Но это иллюзия, что есть какие-то общие правила. По итогу, каждый одинок в этом квесте, потому что у него вот такой ребенок, а не какой-то другой. И сам он - вот такой человек, а не какой-то другой. Ошибки - это нормально. Провалы - неизбежно. Нет "неправильного" поведения. А если и есть, то невроз "правильного родителя" гораздо вреднее самогО "неправильного поведения".

И главное - невозможно просчитать счастье. Невозможно знать, что западёт человеку в память под грифом "счастливое детство". Будет ли это то, что требовало усилий, самосовершенствования и временных затрат, или случайный eye contact на кухне? Песня в воскресный день? Чай после фильма ужасов? Не то, чтобы я за пофигизм, мол, нам не дано предугадать... так какая разница.

Я пытаюсь сказать, что счастье не нуждается в просчетах. Счастье - это один из побочных эффектов обычной жизни. Педагогики не существует как самоцели. Самоцель - это, собственно, жизнь.

Будьте естественны, сердитесь, шутите, отвлекайтесь от детей на другое, грустите, парьтесь проблемами, ломайте санки, засыпайте над книжкой. А счастье... Дети очень чувствительны к счастью, его не надо специально добывать и вручать им в руки.

Дети распознают его сами, даже под маской Фредди Крюгера. И контрабандой унесут во взрослую жизнь. 



Просмотров: 1097
Рекомендуем почитать


Популярное на сайте
Женские Имена и их значения Как и зачем финансовая элита насаждает феминизм Где найти нормального мужика(мнение одного мужчины) О первом близком контакте с женщиной Правда о пирсинге пупка и опасности этого "украшения" Как душа выбирает маму